Очередной день в попытках освоить свои силы. В попытках превратить кошмар во что-то стоящее, ведь интуиция подсказывала, что это не просто кошмары. Это как сны... Мозг обрабатывает информацию – пока недоступную разуму, не замеченную, казалось бы, но на самом деле ничего не забывается. Если изменить частоту волн, чтобы можно было поймать этот «призрак» информации, пока он не стал кошмаром... Работа закипела. Безумная, казалось бы, идея, получила свое выражение.
Франциско держал в руках свое изобретение – по виду, казалось бы, просто солнечные очки, но только он знал, сколько электроники они содержат, сколько начинки напихано и насколько тонкая волновая настройка должна быть. Вот и все? Он надел очки.
Сознание заволокло серо-синим... Франциско напрягся... Что будет? Что сейчас будет? Вспышка. Синяя вспышка. Боль. Скрежещущий голос: «Что я просил тебя сделать?» И странная парочка – девушка с белыми волосами и парень с безумным взглядом... У него на груди расположилось, словно вцепившийся в него  паук, какое-то устройство. Темная улица. Синяя молния.
Франциско снимает очки, тяжело дышит. Вот это да! Это еще.. кто такие? Кажется или их лица знакомы ему? Что случилось? Он надевает очки снова. И снова – серо-синие вспышки. Чем дольше он их видит, тем больше привыкает. Уже не вздрагивает. Этим всем можно управлять...
Видение смешивается с происходящим в реальном мире... «Мы прерываем программу для срочного выпуска новостей» — говорит диктор в серо-синем призрачном мире. Экран показывает страшные картины разрушений....
Франциско снимает очки. По телевизору идет музыкальное шоу – запись прошлогоднего концерта знаменитого на всю страну джазового певца Джозефа Уэста. Музыкальные новости говорят о выпуске его нового альбома, посвященного дочери. Как трогательно, — фыркал тогда Франциско, вспоминая свои отношения с братом. Но это в прошлом – после того, как Данте чуть не устроил у него в квартире пожар, брат зарекся шутить над Франциско.  «Ты стал какой-то... не такой. Ты будто всех насквозь видишь, и это страшно» — сказал Данте, когда Франциско заматывал ему руки бинтами. Как он был прав! Его брат, который не мог понять вообще, что делает Франциско и чем увлечен, внезапно понял его суть и сказал что-то дельное и даже гениальное.
— Мы прерываем трансляцию для срочного выпуска новостей, — песенка о смешной Валентайн сменяется холодным голосом диктора, и Франциско вздрагивает. На экране – не концертный зал, а городские улицы, видно разрушенные здания, хаос. Репортер с микрофоном предупреждает:
— Некоторые кадры могут вас шокировать...
..И черная тень, объятая синими молниями, вылетает вперед. И застывшая маска – воплощение его ночных кошмаров – на миг замирает перед камерой. Явно специально, чтобы репортеры сделали красивый кадр, ведь понятно, что это... нечто движется с такой скоростью, что его просто невозможно сфотографировать.
Скрежещущий голос вещает, словно из ада:
— Этот мир будет принадлежать мне... отныне.
И словно в страшном сне, репортер с микрофоном оседает на землю, пронзенный насквозь – рукой? Такое возможно? Да, говорит разум, ты это видишь своими глазами.
— Меня зовут Зум.
Камеры спешно выключаются, повторяется запись вчерашних новостей о разгроме в полицейском участке. Франциско убирает очки, закрывает лицо руками. Сбылось... Все сбылось. Теперь не остановить...

Очередное истребление… Чарли видела уже ни один десяток, но не могла к ним привыкнуть. Да и как к такому вообще можно было привыкнуть? Пентаграмм Сити буквально вымирал на какое-то время. Кто-то успевал скрыться и избежать жестокой расправы ангелов, другим же не так везло. Ошметки тел, следы крови, слизи, чего-то еще совершенно ужасного, тошнотворного и пугающего… на один день родной город превращался в одну сплошную кровоточащую рану, наполнялся криками боли, ужаса, агонии и отчаяния. Снова и снова, год за годом, все повторялось вновь словно детский кошмар… только он не прекратится, стоит открыть глаза, не закончится когда тебе исполнится двенадцать. Нет, этот кошмар был реален и даже тот факт, что он никогда не касался Принцессы Ада, не делал его менее жутким.
Чарли смотрела на опустевшие, обезображенные следами бойни улицы города, с балкона в их семейном особняке… и чувствовала, как снова начинает задыхаться. Как все в груди сжимается до щемящей боли, от которой нет спасения. И она не смела жалеть себя. Ее люди страдали куда сильнее, они умирали каждый год только потому что оступились при жизни. Ее боль была лишь ничтожным отголоском их мучений и она принимала ее, отчаянно пытаясь понять как исправить эту невероятную несправедливость и жестокость.
Конечно, она старалась помочь — каждый год она выходила на улицы города после истребления и пыталась помочь тем раненым, кто еще мог выжить. Редко, но они были… именно так три года назад она познакомилась с Вегги. Она была в Аду совсем недолго, совсем ничего о нем не знала… такая растерянная и испуганная, в ее взгляде Чарли увидела болезненно знакомое одиночество. И приютила девушку, с которой с каждым днем они становились все ближе. И вот после Истребления они уже вместе выходили в город, чтобы помочь выжившим душам…

Книги всегда были ее спасением.
Еще когда она только училась в школе, Чарли очень любила проводить много времени в домашней библиотеке. Там были собраны сотни книг об устройстве Мира, о его сотворении, о разных сферах и планах. Она с интересом читала про все подряд… и сейчас искала спасения там же. Вновь изучая старинные талмуды, она искала хоть какой-то способ остановить этот ежегодный геноцид. Чарли, кажется, в сотый раз перелистывала давно знакомый фолиант с золочеными уголками на обложке… когда вдруг увидела фразу, что читала уже сотни раз… но почему-то никогда не придавала ей особенного значения или смысла. Словно молния, прогремевшая среди ясного неба, на принцессу спустилось озарение и она резко захлопнула книгу, прижимая к груди.
— Вот же оно! Вот ответ на главный вопрос и спасение для всех душ! — в расширенных от волнения глазах загорелись искры и она подорвалась с кресла, торопясь по коридорам пустынного особняка.
По широким коридорам, в левое крыло, направо, наверх — по длинной винтовой лестнице. В башню, где затворничал уже много лет ее отец. Ребенком она обожала прибегать сюда, сидеть на коленях у отца, вслушиваясь в его истории и зачарованно наблюдать за колдовством и его вдохновенными речами . Но каждый раз это заканчивалось одинаково - приходила мама и забирала ее с собой. Конечно, они виделись иногда за общими семейными ужинами или в музыкальной гостиной, где они вместе музицировали и пели. Но со временем Чарли приходила все реже… и когда мама неожиданно исчезла — по наверняка очень важным делам! — отец совсем замкнулся в себе и перестал выходить из башни.
По правде сказать… сейчас принцесса даже не могла вспомнить, когда последний раз виделась с ним. Папа все время проводил в одиночестве в башне, ей даже до сих пор не представилось возможности познакомить его с Вегги… тяжело вздохнув, Чарли посмотрела на золоченую ручку на двери. В нерешительности помялась на пороге… и все-таки решила лучше постучать. Несколько раз робко ударив костяшками пальцев по двери, она повторила стук уже увереннее и громче.
— Папа?.. Это я, Чарли… я… я хотела увидеться с тобой и поговорить. — девушка неуверенно поджала губы, — Пап, ты там?

Артур сидел, прижавшись спиной к дереву и не выпуская меч из рук, подушечками пальцев оглаживая холодную надежную сталь. Еще сегодня утром все было в порядке, беспокойство насчет назначенной встречи с Моргаузой было столь небольшим по сравнению с тем, что его ожидает в Камелоте теперь. Все, во что он верил, в один миг оказалось разрушенным и оскверненным. Родной отец, доблестный король, был теперь в его глазах лицемерным трусом, убившим собственную жену, а день его рождения отныне не будет праздником. И несмотря на это, он был рад, что узнал наконец правду, что нашелся хотя бы один человек, решившийся открыть ему глаза.

- Я не хочу об этом разговаривать, Мерлин! - огрызается злобно, сжимая в руках меч. Надоедливый слуга, который сует нос не в свои дела. Что Мерлин вообще может знать о подобном? Разве может понять всю важность произошедшего тот, кто не обременен тяжелым грузом ответственности? И с чего он решил, что Артуру необходимо его мнение на этот счет, у него хватает своих мыслей, беснующихся с того самого мига, как они отправились назад, сейчас явно неподходящее время для разговоров. Ему нужно подумать обо всем произошедшем, взглянуть на мир по-новому. Теперь все события складываются как никогда логично.

И то, что от него не могут отстать раздражает. Раздражают и вынужденные остановки, и нытье Мерлина по пути. Как тот не может понять, что Артуру просто необходимо попасть в Камелот как можно быстрее, посмотреть в глаза отцу? Который все это время его обманывал. Отец... Где-то внутри таится надежда, что все вскрывшееся сегодня только ложь, ему хочется услышать, что скажет Утер на этот счет, сможет ли оправдаться, но надежда эта столь слаба и неправдоподобна, что Артур от нее отмахивается, как от назойливого насекомого.

А от следующей фразы Мерлина, он поджимает губы, стискивая рукоять меча крепче, но заставляет себя остаться на месте, дослушать, что тот скажет. Если ему суждено когда-нибудь занять место Утера, то он хотел бы, чтобы его поданные не боялись высказываться вслух. Стать таким, как отец, сейчас ему казалось еще более отвратительным, чем в минуты их споров раннее, когда у них расходились взгляды. В словах Мерлина есть зерно истины, но как Артуру объяснить ему, что он почувствовал, обняв свою мать? Он уверен, что она была именно той, за кого себя выдавала. Более того, ведь отец не зря боялся его отпускать, заслышав о том, что Моргауза знает его мать, он что-то скрывал, ничего не рассказывал о ней, видимо это было чувство вины. И ведь теперь есть причина, почему он настроен против магии, почему винит во всем других, хотя сам нисколько не побоялся к ней прибегнуть. Единичный ли это был случай? И не его ли первым стоит за это казнить по его же принятым законам?

Так что "завершение" аргументов слуги только убеждают его в том, что Утер виновен. Он молчит, игнорируя казалось Мерлина, не реагирует и на предложение поесть. Это сейчас волнует его меньше всего. Наконец, поджав губы, он вскидывает руку, будто отмахивается от чего-то, и решается озвучить свои мысли вслух.

- Понимаешь, дело не в том, что... - откинувшись назад, прижимается к холодной шершавой коре, пытаясь связать все волнующие его мысли вместе, - если это все правда, дело не во мне и не в магии, дело в нем. Он лгал мне столько лет, он стольких казнил, притеснил, объявил магию незаконной, но сам, - наконец переводит взгляд на Мерлина, хмурясь, - если он сам к ней прибегал, то каково его решение, как правителя? Это.. Я думаю, что совсем его не знаю, Мерлин, и все, во что я верил, чему учился, все это противоречит этому поступку. Король не имеет права так поступать со своим народом, и.. со своей женой. Если я родился с помощью магии, если я виноват, что моя мать... - сбивается, замолчав. Наверное, это ощущение останется с ним до конца, с этими последствиями поступков своего отца придется жить, но сейчас это не столь важно, и он, встряхнув головой, продолжает, - понимаешь, он должен за это ответить. Он должен ответить хотя бы за нее. Вся его ненависть направленная на магию, все эти казни... это все только правление лицемерия и трусости. Только вообрази себе, сколько невинных людей пострадало из-за его собственного поступка! Он хочет винить в ее смерти кого-то другого, а не себя. Король, которого я знал, никогда бы так не поступил, но кажется, я бы слишком слеп в своей любви к отцу. Я считал, что у его ненависти есть причины, весомые причины, но оказалось, что причина кроется в нем самом.

Он поднимается, прохаживаясь взад и вперед, стараясь унять вновь вспыхнувшее негодование и злость.

- И не нужно делать из меня идиота, Мерлин, - подняв и опустив меч, он поджимает губы, - я знаю, что ты хотел бы меня успокоить, но довольно. Я устал, что все от меня что-то скрывают и утаивают, считают, что я не могу справиться с правдой. Я верю Моргаузе потому, что она не причинила никому вреда, она могла убить меня, лишив Камелот единственного принца, она могла бы попытаться убить Утера или развалить наше королевство, но она этого не сделала. Все ее поступки не несли в себе злого умысла. И она была бы в своем праве, убив меня сегодня, или на поединке. К тому же, - он останавливается, вновь устремляя на Мерлина прямой взгляд, - когда я сказал отцу, что Моргауза знала мою мать, ты бы видел его лицо! Он желал меня не пускать не потому, что боялся за мою жизнь, зачем ей заманивать меня в ловушку, если она могла меня убить еще тогда? Он боялся, что я узнаю правду. И ты сам сказал, что его ненависть к магии возникла сразу после моего рождения.

"Мне никто не поможет." - Её утешали, старались подбодрить и всячески уверяли в том, что леди Моргана находится в безопасности. До неё не доберется никакой злоумышленник, который устроил поджог в её покоях: все прочесывается усиленными патрулями стражи, а значит враг не сможет уйти. Во всяком случае в этом её заверил Утер. Вот только как может уйти тот кого в природе не существует?

"Это же была я. Это все я. Но как? Почему со мной это случилось?" - Единственным, кто услышал истину из уст подопечной короля, был придворный лекарь. Моргана надеялась на его понимание. Верила, что мудрый старик знает ответ и разъяснит что происходит. Но ограничилось лишь более сильным снотворным, успокоительным и новыми кошмарами в будущем. Никто ничего не делал! И не сделает. И она не может даже попросить о помощи кого-нибудь, ведь как эти мысли вообще можно сформулировать? Свеча почему-то резко начала гореть сильнее и в помещении была я одна? Даже подумать было страшно о том, чтобы с такими объяснениями пойти к Утеру или даже к Артуру.

  Девушке оставалось лишь забиться в уголок и, утирая слезы, стараться самой понять что ей делать дальше. Бутылочка с успокоительным, даренная Гаюсом, ничуть не внушала оптимизма. Это был не сон, кошмары вновь и вновь будут атаковать её сознание и спасения не видела. Ей сочувствовали, её жалели и без сомнения любой обитатель замка хотел бы утешить добрую леди. Но ничто не помогало и не поможет. Надежде суждено родиться лишь для того чтобы умереть.

Возвращаться в собственные покои было боязно. Моргана опасалась даже взглянуть в сторону, где была та самая злополучная свеча. Вдруг все повторится вновь? Страшно даже подумать о том, чтобы она осталась одна по ночам. Но что сделать? Попросить Гвен переночевать с ней? Без сомнения приказ она выполнит, но вдруг служанка увидит, что никакого разбойного колдуна не существует? Моргана боялась увидеть страх в её глазах. И отвращение.

- Мерлин? - За следующим поворотом леди едва ли не столкнулась со слугой Артура. Конечно же и без того нервная девушка от неожиданности уронила тот самый флакон со снотворным на пол. Он разбился, Моргана осталась без снотворного, но собственно на это ей было все равно. Все равно никакое лекарство не сможет подавить отчаяние, которое отчетливо читалось на прелестном личике. Словно она видела что-то недоступное обычному глазу постороннего и это её страшно пугало.

Поначалу Моргана обошла Мерлина. Она не хотела останавливаться, не желала разговаривать и вообще думала как бы побыстрее остаться одной. Разбитый флакончик уже был давно забыт и разлившееся лекарство само собой оставалось вытирать слуге. Она, обойдя парня, внезапно для него и для самой себя ухватила того за рукав.

- Мерлин. Я... - Подобно осиновому листу она вздрагивала от каждого шороха. Что нужно было сказать Мерлину? Чем ей поможет мальчишка на побегушках? Уже сейчас это Моргана понимала, но интуитивно все равно ухватилась обеими руками за его руку, словно он был её последней надеждой! Вернее как был... мальчишка ею и не становился, но доведенная до паники девушка старалась увидеть потенциальную помощь уже во всех.

- Это я. - Говорила она сбивчиво и едва слышным тоном, чтобы её мог услышать лишь слуга. Само собой эти рассказы о том, что свеча как-то сама подожгла комнату все сочли за страшный сон. Все включая Гаюса. Все посчитали это за сон и не поверили истине. - Мне все говорят, что мне все это приснилось. Обещают найти злоумышленника, покушавшегося на леди Моргану, но его нет. Мерлин, нет никакого злоумышленника. Это не сон. Я собственными глазами видела как свеча... словно потянулась к ткани. - Она ему рассказала то, что уже говорила Гаюсу. На что вообще надеялась? Хватка девушки ослабла, когда она пожаловалась Мерлину: рука слуги освободилась от цепких пальцев Морганы, которая впивалась в его кожу так словно от этого зависела её жизнь.

- Прости. - Мерлин был хорошим парнем. Смелым и отважным. И, несмотря на мнение Артура, Моргана считала того умным человеком. Умнее чем тот мог бы показаться на первый или даже второй взгляд. Попыталась слабо улыбнуться - улыбка получилась измученной - и нетвердо сделала пару шагов вперед. Пора вернуться в покои. В покои... те самые.

- Я знаю, что ты скажешь как и все. Все приснилось, я перенервничала и мне нужно просто пить лекарства Гаюса. Да, вы скорее всего правы. Прости. - На этом должен был закончиться их разговор, но с какой тяжестью ей давались шаги. Словно Моргана знала, что по возвращению в свои покои неведомая сила её там уничтожит. Эта уставшая девушка словно шла к собственной погибели.

"Как мне страшно возвращаться."

Иногда нам снятся прекрасные сны, так похожие на добрые детские сказки. В таких снах и солнце светит ярче, и птицы поют райскими голосами, и каждое мгновение с нами случается волшебство. Например, Цинсюань мило щебечет, смотрит на своего неразговорчивого друга сияющими восторженными глазами, а тот с лёгким удивлением прислушивается к чувству покоя и уюта, поселившемуся под сердцем.

Как раз там, где заканчивается ровный и чёткий шрам.

А потом мы просыпаемся. Где-то на краю сознания всё ещё ощущается ласковое тепло сказочного солнца, память хранит звуки фантастических птичьих трелей, но ты понимаешь, что это был всего-навсего сон. Плод твоего подсознания, которое решило немного тебя побаловать хоть чем-то хорошим. Но всё закончилось, и теперь тебе необходимо встать с кровати и окунуться в серую, жестокую, беспощадную реальность.

Хэ Сюань ощущал сейчас что-то такое. Распрощавшись с очаровательным эльфом из сказки по имени Ши Цинсюань и вспомнив ледяную маску демона с пятого круга ада, в которую превратилось лицо Хуа Чэна, там, за столиком кафе. Вот она, его будничная реальность, от неё нельзя скрыться, сбежать и спрятаться. Да по прошествии стольких лет уже и не хочется. Просто бывает так, что кто-то по жизни клерк-крючкотвор, кто-то транжирит родительские денежки, кто-то тихо угасает на больничной койке из-за врождённой болезни — а кто-то заключил сделку с дьяволом.

Давно хозяина «Чёрных вод» не тянуло на философские размышления, надо же. Кажется, наивный мотылёк, случайно залетевший в его салон, всколыхнул застоявшуюся воду его души и жизни, напомнил о чём-то… что пока не получалось разобрать во тьме, что заполняла Хэ Сюаня изнутри.

Такие мысли были его попутчиками в такси, даже водитель не пытался завязать разговор и не напоминал о своём присутствии. Он и его коллеги всем автопарком знают этого фрика неформальной внешности, он так давно пользуется машинами их службы такси, что повидал каждого шофёра. И они все выучили один-единственный адрес, ради посещения которого этот клиент авто и вызывает. Берлога Хуа Чэна.

Уже стемнело, когда Хэ Сюань вышел из машины. Казалось, что его суровая реальность даже порывы ветра вдоль улицы сделала сильнее и холоднее, чем для других горожан. Он невольно повёл плечами, поёжился, но не стал торопиться нырять под защиту высоких стен многоэтажки. Встал напротив, прикурил и позволил себе несколько минут паузы.

О, его дражайший друг сейчас в ярости, вне всяких сомнений. Хэ Сюань его отлично знает, иногда даже видит насквозь. Нынешним вечером тот забрался в свою квартиру, подобно дракону — в пещеру, и строит грандиозные планы о том, как именно будет воспитывать отбившегося от рук «Черновода». И чем дольше последний тянет, тем серьёзнее будут методы, это он тоже прекрасно понимает.

Не понимает только одного: за какие заслуги из прошлых жизней ему достался Ши Цинсюань. Последние лет десять он уверялся в мысли, что заслужил только грязь с самого дна жизни, в которой они с Хуа Чэном медленно тонули напару. А тут вдруг нежный лучик над зловонной жижей…

В чём хозяин «Чёрных вод» был убеждён на все сто, это в том, что день наедине с Цинсюанем зажёг в крови искорки возбуждения. Он хотел этого наивного мальчишку, но боялся, не желал испачкать его светлую кожу и чистую душу своими прикосновениями. Зато дорогой друг не станет грязнее от очередной хватки, которой вопьётся в его горло. И от очередного сеанса истязаний. И от жёсткого траха после.

Хэ Сюань бросил окурок под ноги и размазал его искры по асфальту. Он никогда не признавался себе в том, что Хуа Чэн нужен ему так же, как Хуа Чэн нуждается в нём. Просто не задавал себе подобных каверзных вопросов, не пытался что-то рассмотреть в чёрных и непроглядных водах своего сознания ли, подсознания, а лишь плыл по их течению.

Ну что, вот и настала пора проснуться. Хэ Сюань прошёл в подъезд, даже не глянул в сторону пункта охраны — та его и так в лицо знает — и поднялся на нужный этаж, к нужной двери.

Иногда нам снятся прекрасные сны, так похожие на добрые детские сказки. В таких снах и солнце светит ярче, и птицы поют райскими голосами, и каждое мгновение с нами случается волшебство. Например, Цинсюань мило щебечет, смотрит на своего неразговорчивого друга сияющими восторженными глазами, а тот с лёгким удивлением прислушивается к чувству покоя и уюта, поселившемуся под сердцем.

Как раз там, где заканчивается ровный и чёткий шрам.

А потом мы просыпаемся. Где-то на краю сознания всё ещё ощущается ласковое тепло сказочного солнца, память хранит звуки фантастических птичьих трелей, но ты понимаешь, что это был всего-навсего сон. Плод твоего подсознания, которое решило немного тебя побаловать хоть чем-то хорошим. Но всё закончилось, и теперь тебе необходимо встать с кровати и окунуться в серую, жестокую, беспощадную реальность.

Хэ Сюань ощущал сейчас что-то такое. Распрощавшись с очаровательным эльфом из сказки по имени Ши Цинсюань и вспомнив ледяную маску демона с пятого круга ада, в которую превратилось лицо Хуа Чэна, там, за столиком кафе. Вот она, его будничная реальность, от неё нельзя скрыться, сбежать и спрятаться. Да по прошествии стольких лет уже и не хочется. Просто бывает так, что кто-то по жизни клерк-крючкотвор, кто-то транжирит родительские денежки, кто-то тихо угасает на больничной койке из-за врождённой болезни — а кто-то заключил сделку с дьяволом.

Давно хозяина «Чёрных вод» не тянуло на философские размышления, надо же. Кажется, наивный мотылёк, случайно залетевший в его салон, всколыхнул застоявшуюся воду его души и жизни, напомнил о чём-то… что пока не получалось разобрать во тьме, что заполняла Хэ Сюаня изнутри.

Такие мысли были его попутчиками в такси, даже водитель не пытался завязать разговор и не напоминал о своём присутствии. Он и его коллеги всем автопарком знают этого фрика неформальной внешности, он так давно пользуется машинами их службы такси, что повидал каждого шофёра. И они все выучили один-единственный адрес, ради посещения которого этот клиент авто и вызывает. Берлога Хуа Чэна.

Уже стемнело, когда Хэ Сюань вышел из машины. Казалось, что его суровая реальность даже порывы ветра вдоль улицы сделала сильнее и холоднее, чем для других горожан. Он невольно повёл плечами, поёжился, но не стал торопиться нырять под защиту высоких стен многоэтажки. Встал напротив, прикурил и позволил себе несколько минут паузы.

О, его дражайший друг сейчас в ярости, вне всяких сомнений. Хэ Сюань его отлично знает, иногда даже видит насквозь. Нынешним вечером тот забрался в свою квартиру, подобно дракону — в пещеру, и строит грандиозные планы о том, как именно будет воспитывать отбившегося от рук «Черновода». И чем дольше последний тянет, тем серьёзнее будут методы, это он тоже прекрасно понимает.

Не понимает только одного: за какие заслуги из прошлых жизней ему достался Ши Цинсюань. Последние лет десять он уверялся в мысли, что заслужил только грязь с самого дна жизни, в которой они с Хуа Чэном медленно тонули напару. А тут вдруг нежный лучик над зловонной жижей…

В чём хозяин «Чёрных вод» был убеждён на все сто, это в том, что день наедине с Цинсюанем зажёг в крови искорки возбуждения. Он хотел этого наивного мальчишку, но боялся, не желал испачкать его светлую кожу и чистую душу своими прикосновениями. Зато дорогой друг не станет грязнее от очередной хватки, которой вопьётся в его горло. И от очередного сеанса истязаний. И от жёсткого траха после.

Хэ Сюань бросил окурок под ноги и размазал его искры по асфальту. Он никогда не признавался себе в том, что Хуа Чэн нужен ему так же, как Хуа Чэн нуждается в нём. Просто не задавал себе подобных каверзных вопросов, не пытался что-то рассмотреть в чёрных и непроглядных водах своего сознания ли, подсознания, а лишь плыл по их течению.

Ну что, вот и настала пора проснуться. Хэ Сюань прошёл в подъезд, даже не глянул в сторону пункта охраны — та его и так в лицо знает — и поднялся на нужный этаж, к нужной двери.

- Ну давай же, я же вижу, что ты очень хочешь поговорить об этом! - сидя напротив Артура по другую сторону от костра и вороша палкой поленья, чтобы те быстрее прогорали и не сжигали их будущий ужин.

Если бы Артуру и Мерлину не нужно было хотя бы изредка останавливаться, чтобы дать отдых лошадям, а заодно и напоить бедных животных (еще и отдохнуть самим, между прочим! А то скакать по нескольку часов в седле и едва ли не все время галопом, пока дорога позволяла - не самое приятное развлечение!), то чародей был более, чем уверен, что будущий король скакал бы до самого Камелота без устали, даже не вспомнив ни о чем другом!

Впрочем, ладно, с какой-то стороны Мерлин мог его понять... Но не с той, в которой его задница и поясница теперь болели из-за неудобного и жесткого седла (попытки Артура обогнать уходящее за горизонт солнце в итоге ожидаемо закончились провалом). И все это время юный маг пытался разговорить хмурого, как тролль, принца, но Пендрагон был категорично упорен в своем хмуром молчании. Нельзя его в таком настроении к замку подпускать! Накличет беду на Камелот, как есть! Да все молоко в окрестностях тут же скиснет от одного только вида принца!

- Ладно, тогда я начну, а ты меня поправь, если я в чем-то ошибаюсь, - поскольку и сейчас Пендрагон был не в шибко разговорчивом настроении, а Мерлину ну ОЧЕНЬ хотелось поговорить обо всем случившемся (жалко, конечно, что Гаюс был сейчас в Камелоте, уж он-то явно знал больше обо всей этой ситуации! Ну и поумнее принца был однозначно), так что у Артура просто не было иного выбора, как слушать разглагольствования своего слуги.

- Итак, - задумчиво рассматривая тушку молодого кабанчика на импровизированном вертеле, коим служила обычная средней толщины ветка. Охотничьи навыки Артура пригодились очень кстати! Хотя Мерлин до сих пор не разделял восторгов рыцарей - и Пендрагона в том числе - на счет охоты, ну да ладно. Пока Артур мог хотя бы немного выпустить пар (пусть и на безобидном животном) и у них на ужин значилась еда - пусть развлекается.

- Ты уверен, что это была твоя мать? - не придумав, как правильно подобрать слова, да и просто чтобы не ходить вокруг да около, Мерлин рубанул с плеча волнующую его тему. - И прежде, чем ты решишь меня убить, - тут же подняв руки в примирительном жесте, - поясню: ты когда-нибудь видел, как выглядела твоя мать в молодости? Я вот, например, не видел в замке ни одного ее портрета, но может Утер или кто из слуг украдкой, пока ты был ребенком, показывал или рассказывал тебе об этом? Ведь, получается, что на месте твоей предполагаемой матери могла появиться любая женщина, которая выдавала бы себя за нее? Всего лишь нужны светлые волосы, пару ласковых слов в твой адрес и назвать тебя сыном, - продолжая как ни в чем не бывало ворошить костер и излагать свои мысли. - Кстати, ты не находишь, что этот призрак был очень даже материальным, что в корне противоречит их природе, как таковой? А ведь я видел, как вы очень успешно обнялись. Как два вполне живых человека, - перевернув мясо на ветке другим боком. А еще эти странные слова Моргаузы про то, что дверь можно открыть только один раз. Почему она ждала так долго тогда? И почему именно сейчас? И каким образом вообще можно призвать кого-то с того света, пусть и ненадолго, сделав его материальным? Да, Моргауза однозначно владела магией, но не до такой же степени! Либо это и правда было что-то из разряда невозможного (Мерлин, конечно, никогда о таком не слышал, но он много о чем не слышал еще, в общем-то), либо попахивает хорошо спланированным спектаклем.

А ведь как удачно получается, если смотреть на эту ситуацию в таком ключе! Сначала Моргауза появляется в Камелоте, бросает вызов Артуру, побеждает его, бросает несколько слов о знакомстве с его матерью и вот принц уже сам готов отправиться куда угодно, хоть на край света! Даже заставлять не надо. Умно, хитро и очень коварно. При этом в Камелоте она появилась двадцать лет спустя, хотя ничего не мешало ей сделать этого раньше. А если она и правда была знакома с его матерью, когда была ребенком, то научить кого-то говорить нужные слова совершенно точно не проблема.

- Знаешь, я не вижу ничего плохого в том, что ты родился с помощью магии, если это действительно так, - потому что ни подтвердить, ни опровергнуть этого факта Мерлин не мог, - хотя часть про "жизнь за жизнь" мне не очень понравилась, - а с тем учетом, что Мерлину уже доводилось сталкиваться с Нимуэй, чародей был уверен в том, что жрица специально решила убить жену Утера. Почему - это уже другой вопрос. Из ревности? Из желания отомстить за что-то? Проучить? Неужели она не понимала, к каким последствиям это приведет? - Я, конечно, могу ошибаться, но мне кажется, что твой отец стал бояться и ненавидеть магию и все с ней связанное после твоего рождения. Он потерял жену, которую любил, возможно, он боялся, что также потеряет и тебя? - подняв взгляд поверх костра и задумчиво смотря на Артура. В этом хотя бы был смысл, почему Утер был так одержим своим желанием искоренить все магическое и волшебное. Господи, Мерлин защищает Утера! Гаюс был бы в шоке.

- Как думаешь, оно уже готово? - тыкая кончиком ножа мясо и глядя на капающий с туши на пламя жир. - Внешне так вполне неплохо выглядит, хотя внутри может еще кровить. Не желаете ли мяса с кровью, сир? Правда в походных условиях без вина, гарнира и овощей, - весело улыбаясь от уха до уха. А еще без тарелок и столовых приборов, благо хоть неподалеку протекала река, впрочем, и о траву руки можно вытереть, если уж совсем прижмет.

Поле боя пахнет свежепролитой кровью и бурой ржавчиной, запах гари никогда не выветривается. Горящие ауруматоны высятся грудами искорёженного металла. На лицах отряда Заоблачных Рыцарей и сопровождающих их ремесленников - печать усталости и понимания, что победа невозможна. Кто-то в разведке то ли ошибся, то ли является предателем. Так или иначе, но сил противника на месте оказалась гораздо больше, чем доложили, и отчего-то Матрица Предвидения не смогла рассеять туман над намерениями этих чудовищ. Они смогли застать врасплох, нужно отдать им должное. Значит, головы этих диких зверей не совсем пустые.
У Инсина нервно дрожат руки, дёргается краешек губ. Он уже помнит такую же свою беспомощность, отчаяние. Он захлёбывается слезами на руках матери. Потом она отталкивает его, и её утаскивают с диким лающим хохотом и рычанием. Он помнит, как она умоляет его пощадить, и вряд ли успешно, просто они решают, что растерзать сначала её на глазах у ребёнка будет гораздо веселее. Он смотрит на свои ладони, уже не такие маленькие и слабые, но всё равно не способные никого защитить. Как оказалось, он не смог стать лучше. Ничего не изменилось. Он может только наблюдать, как рвут на части и пожирают соратников, задыхаясь от осознания, что скоро придёт и его очередь. Судьба всё возвращает на круги своя, тогда он избежал подобной участи, но она настигла его здесь и сейчас.
Инсин отчётливо понимает, что никогда уже не увидит гавань Приюта Звёздных Яликов, яркие расписные веера лисьего народа, уютные столики чайных. Шум, гам, суета… Это и есть сама жизнь. Не проведёт ладонью по любимому верстаку, чувствуя его шершавое гостеприимное тепло. Тот разве что не говорит с ним вслух, но для Инсина в нём несомненно есть душа - такая же строптивая и гордая, как у него. Больше не доведётся ему любоваться на звёздное небо, сидя рядом с товарищами и наслаждаясь моментом так, будто никто из них никогда не умрёт. Они хвастаются друг перед другом, обещают совершенно нереалистичные вещи так, словно это нечто обыденное, и оно не только непременно им удастся, но не имеет и шанса не получиться. Что же, если кто-то и способен превратить любую мечту в реальность, то именно они. У них уже репутация творцов невозможного. Эти воспоминания отгоняют от него кромешный ужас, охвативший всё тело и не позволяющий даже шевельнуться. Напоминают - ведь в его власти переломить ситуацию, хотя и придётся сделать горки, страшный выбор. На этот раз он не такой никчемный и жалкий, вынуждены полагаться на самопожертвование самого близкого человека.
Им не выбраться, и, если он этого не сделает, дом не увидит не только он сам, но и все они. Квинтет научил его одной важной вещи: иногда нужно поступать глупо, нелогично, безумно – но правильно. Среди всех ремесленников только он обладает необходимыми знаниями и навыками, чтобы провернуть задуманный трюк. И, кроме того, разве бы он посмел оставить на смерть кого-то другого? Инсин, может быть, с одной стороны высокомерный, а с другой – разгильдяй, у которого между возникновением дурацкой идеи и её исполнением вовсе ничего нет, но уж точно не трус и не подлец. Раз это пришло в голову именно ему – ему и воплощать.
- Уж не знаю, что со мной будет, но эти паршивые псы тоже не выживут, – он подозревает, что его бравада очевидна всем вокруг, но они всё равно не смогут его возразить - ха, не посмеют, у них перед ним всё, что можно, в пятки уходит, когда он становится таким. – Что вы стоите? Проваливайте отсюда. Я сам разберусь, вы только мешаете. Таким, как вы, совсем ничего нельзя доверить, так что уходите с глаз моих! - «не исчезнете в ближайшие пару минут, и вас прикончат не борисинцы, а я собственноручно», так и читается между строк его тона.
Зато хоть подмастерья порадуются – им больше не получать от него подзатыльников и нотаций о том, как надо обращаться с инструментами и что он сделает с ними, если они ещё раз позволят себе поступить так с материалами. И, хотя может показаться, что Инсин просто ругается, что-то в глубине глаз подсказывает – этот человек вполне способен реализовать все озвученные угрозы. И, по крайней мере, ни у кого совсем не возникает желания проверить, так это или нет.
Удивительно, но его пальцы больше не сводит судорогой, не холодеет в груди, будто там сковала всё вечная мерзлота, и её беспощадные иглы льда сотнями вонзились в сердце. Наоборот, Инсин даже улыбается, поворачиваясь обратно к консоли и набирая серию команд. И эта улыбка искренняя, он заведомо предвкушает выражение отвратительных морд всех этих скопившихся там, внизу, тварей.

Как бы тихо ни приближался к нему видьядхара, Блэйд услышал. Услышал, обернулся и встретил знакомую фигуру кривой ухмылкой, больше напоминающей шрам на лице. И всё же, хотя в странных, нечеловеческих зрачках зажёгся огонёк узнавания, опасный, почти звериный - мечник не нападал. Более того, это не был какой-то обман ради того, чтобы усыпить бдительность – никаких доказательств или рациональных доводов, просто по тому, как Блэйд стоял и смотрел, само собой становилось ясно, он и не набросится.
- Дань Хэн.
Не «Пожиратель Луны», именно «Дань Хэн». Может быть, в этих мимолётно сорвавшихся с губ звуках одного-единственного имени заключалось больше, чем он мог бы сказать множеством красочных, эмоциональных слов. Неразговорчивые люди всегда умеют так делать – вложить множество подтекстов в короткую фразу. Блэйд показывал, что помнит его имя, что услышал и не забыл, хотя казалось, что в тот момент, когда молодой дракон повторял его снова и снова, тщетно пытаясь донести до своего чересчур уверенного преследователя и Кафки, ничто, кроме приступа Мары и его собственных больных фантазий, не задерживалось в голове надолго. В одно ухо влетело, в другое вылетело. Кроме того, это обращение, высказанное вполне нейтральным, даже отчасти миролюбивым тоном, было равносильно тому, как Блэйд сложил бы оружие, показывая, что не хочет драться. Буквально он сделать этого, конечно же, не мог, только не в этом чужом, незнакомом ему месте. Как знать, какая пакость могла тут развестись. Есть такие формы пусть не жизни, но существования, которым не нужны флора и фауна, не требуется органическая пища, они даже не нуждаются в кислороде. Питаются такие твари, например, металлом или камнем.
- Что ты потерял на этой зонами забытой планете?
Дань Хэн среди подобного  запустения и оглушительной тишины совсем не смотрится, слишком живой, слишком яркий. Он не вписывается в одиночество Блэйда, к которому тот уже начал привыкать. Наедине с собой можно притвориться, что ему больше не больно, что его не терзают каждую минуту фантомные клинки и выцветшие тени уже давно утративших свое подлинное значение и вес воспоминаний. Порой ему кажется, что он спит и видит дурной сон - слишком правдоподобный, затянутый сверх меры. Ему кажется, что реальность не может быть такой, он ведь не сделал ничего плохого, он всего лишь хотел вернуть товарища. Верного друга, не заслуживающей такой роковой, непоправимой, несправедливой судьбы. А иногда мерещилось, будто и той битвы не происходило, не было никакого ритуала, катастрофы, что разделила всё на «до» и «после». Что неизвестно куда и почему подевавшаяся Байхэн со смехом появится из-за поворота, широко улыбнётся, подбоченившись, и спросит, что он там себе такое надумал. И сразу станет легче, жуткое наваждение схлынет, он очнётся, со смехом поприветствует её, взъерошит свою уже выбеленную шевелюру и привычно отправится в кузницу. Он не привык, что людей, ради которых он прожил столько лет, нет рядом. Эоны, он так соскучился по их голосам, прежним голосам, не несущим печать раскола и обречённости, по беспечной дерзости в тоне Цзин Юаня, по искрящемуся веселью Байхэн, терпению Цзинлю. Они нужны ему, нужны, это не может, не должно так закончиться. Как будто он видит самого себя как персонажа сказки или героической истории, у которой непременно должен был счастливый конец, а, если ничего похожего не произошло, он чувствует, что его горько обманули. И что-то в его душе, какая-то скрытая очень глубоко частица, кричит в пустоту, в никуда, словно пытается дозваться до автора, во власти которого убрать последние страницы и всё переписать, не так ли? Финал, где всех разлучили, его не устраивает.
А потом реальность обрушивалась на него со всей мощью чудовищной горной лавины, огромного цунами, сметающего всё на своём пути, способного слизнуть прибрежные поселения, даже целые города так, словно там никто никогда и не жил. И тогда его мир тонул в багровом и чёрном, и сквозь это марево неслись проклятия, а ледяные лезвия, раз за разом насквозь пронзающие сердце, будили в нём ненависть. Ненависть к тем, ради кого он предпочёл бы умереть, только бы никогда ничего подобного не испытывать, только не к ним.
Они не заслужили счастливого завершения, не заслужили прощения и милосердия, их грех непростителен, сами небеса никогда не даруют им искупление… Не заслужили? После всего? Да как же так… Он устал задаваться вопросами, давать самому себе противоречивые ответы, умирать и возвращаться - чтобы пытка продолжалась.
- Здесь нет ничего для живых людей. Таких, как ты.
Блэйду нужна помощь, чтобы вернуться обратно, но именно к дракону он за ней обращаться не хочет, что-то внутри сопротивляется. Наверно, дело в том, что даже он понимает – неописуемо лицемерно и цинично просить о чём-то того, кого столько раз пытался убить.

Блэйд и не ожидал, что ему позволят сюда отправиться. После разрешения истории с Фантилией проблемы и планы Альянса Сяньчжоу не входили в прямой спектр интересов Охотников за Стелларонами. Достаточно было того, что они заключили союз со Звёздным Экспрессом. Высокомерные долгожители всегда держались так, словно готовы разобраться с любой проблемой сами. А проблем у них было столько, что любые свершения жернова истории перемалывали без остатка. Его больше ничего не связывает с ними, и он не имеет значения. Пусть Альянс хоть провалится в Небытие - его это не взволнует. Так Блэйд говорил себе, вполне искренне в это веря. Горечь отвратительным слоем чёрного пепла оседала на душе, разъедала сердце, напоминая - они заклеймили его мерзостью Изобилия, вышвырнули, как жалкий мусор, в котором невозможно узнать, каким предметом он прежде был. Ах, да… раньше ведь он не считал себя предметом, он был человеком. Странное, почти забытое, чуждое ощущение собственной живости и жизни, не просто бесконечного продолжения существования в борьбе с самим собой.
Но его всё равно влекло туда – как преступника притягивает обратно на место преступления. Пройти ещё раз по этим улицам, хотя каждый шаг давался с таким трудом, будто в него снова и снова вонзались сотни лезвий частокола мечей. Он ощущал их физически, вполне реально, воспоминание в подробностях и ощущениях по всему телу не отличалось от того, что могло происходить прямо сейчас. И всё-таки… Всё-таки Блэйд уже слишком давно к этому привык. Нет такой боли, которая могла бы его остановить.
И Элио пошёл ему навстречу. Может быть, потому что за всё это время Блэйд почти никогда не произносил слова «я хочу».  Он ничего не объяснил, да и вряд ли смог бы, даже себе. Не знал, что ему даст посещение тех мест, которые уже никогда не признают его своим, прикоснуться к инструментам, пользоваться которыми больше не в его возможностях - эти убогие неуклюжие руки не способны даже правильно держать всё то, с чем несколько веков тому назад он так непринуждённо и естественно управлялся, даже временами откровенно рисуясь перед другими, особенно если рядом оказывались Юань или Верховный Старейшина. Даже самый воздух стал чужим, отвергающим. Небеса с проносящимися по ним звёздными яликами, пышущий активностью шумный рынок, уютные маленькие ресторанчики и киоски, распространяющие на всю округу соблазнительный, завлекательный аромат  - умиротворяющее зрелище, атмосфера дома, дыхание непринуждённости и безопасности, - больше ничего не значили для него.  Он шёл здесь под руку с тем, кто больше никогда не будет рядом, шёл, сияя счастьем, гордостью и уверенностью в себе. А теперь… теперь старается лишний раз не попасться никому на глаза.
Но присутствие… это ощущение Блэйд хорошо знал, слишком хорошо. Не просто аура Мары, не просто ещё одно проклятое создание - он накрепко запомнил, чья она. Почему здесь? Как ей позволили находиться среди других людей? Ведь, если он правильно помнит, она сама сдалась и позволила заключить её в тюрьму. Что произошло в тот период, пока его здесь не было?
А, впрочем, какая разница. Факт прямо перед ним, и остаётся лишь смириться.
- Значит, беглая преступница притворяется законопослушной гражданкой. Или тебя выпустили за хорошее поведение?
Насмешка в его голосе, обманчиво спокойном, ровном, можно подумать, что его шрамы сейчас не саднят фантомной болью - как если бы вдруг открылись все разом и снова истекают кровью, - звучит звоном металла, будто он пытается уколоть её во время одной из тренировок. Он ведь искренне, с отчаянным упрямством старался, не сдерживался и бил в полную силу. Понимал – ничему не научишься, если не покажешь всё, на что способен. Кроме того, он абсолютно верил в её силы и возможности, верил, что она отразит любой удар. Это не Юань, с которым, пожалуй, Инсин  не сражался бы вот так - всерьёз, способный по-настоящему ранить, если выпад пройдёт.
Если бы только обычные звуки речи могли сразить её наповал – она бы уже не сидела, а лежала в агонии у его ног. Но он знает – любое прямое столкновение бесполезно для них обоих. И, может быть, он даже рад этому знанию – пониманию, что сцепляться насмерть им больше ни к чему, ему не победить её, а она… она всё ещё без большого труда способна превзойти его, но, даже пронзив сердце, ничего не добьётся. Блаженное забвение настигнет его лишь на какую-то минуту, а затем придётся возвращаться, выкашливая кровь из горящих лёгких,  пока неумолимо срастаются мышцы, восстанавливаются даже раздробленные в крошево кости. Сейчас ему не кажется, будто она готова всё это повторить, а он… даже после всего, что она с ним сделала, он не чувствует в себе потребности вцепиться ей в глотку. Он как будто всегда тяготился этой необходимостью – тем долгом, который она на него возложила. Инсин безжалостно побеждал врагов, ничуть порой не уступая Дань Фэну в жестокости, но никогда не был хладнокровным палачом. Уж точно не для своих.
Поэтому Блэйд занимает свободное место рядом с ней - легко и просто, словно это ничего ему не стоит, как если бы вернулись прежние деньки, и у них заранее назначена была здесь встреча, обычная встреча двух старых друзей, которые могут просто сидеть рядом и выпивать, даже не говоря не слова, им и так все понятно, и вполне комфортно в этой тишине вместе. Такое и правда происходило. Инсин мог напропалую болтать, хвастая перед компанией новыми изобретениями, заявляя, что его следующие планы ещё более грандиозны, но мог и молчать, просто слушая разговоры товарищей и наполняя чашку вином.
Вот и теперь он ведёт себя так, словно они по-прежнему наставница и ученик, и зашли перекусить после энергичного, изматывающего спарринга. Хорошие деньки, когда ни один из них ещё не мог представить себе, что их ожидает. Тогда их узы казались нерушимыми. Даже если бы против них выступил весь мир, даже если бы из героев они превратились в изгоев - пока они пятеро оставались друг к друга, пока существовали как Квинтет, могли справиться с любой бедой.

Это был мир, умирающий медленно и безмолвно. Возможно, он начал умирать так давно, что никто уже не помнил его последних дней. Теперь от него не осталось даже призрачных воспоминаний — лишь руины, в которых время и природа спокойно и неумолимо взяли своё. Здесь больше не звучали голоса, не горели огни, не шагали по мостовым люди. Лишь тишина, густая и тяжёлая, словно пыль веков, лежала на каждом камне, и ветер иногда шептал что-то, похожее на забытые истории.

Дань Хэн даже был рад, что не взял с собой никого из девушек. Стелла особенно порывалась пойти — упрямо, почти с детским упрямством, каким она иногда защищала свои решения. Но он настоял на своём. Смотреть на подобное ей ещё рано. Этот мир исчез в неизвестности, растворился в потоке времени, и всё, что когда-то составляло его величие, теперь могло поведать о себе лишь через безмолвные камни и бархатную пыль столетий, мягко укрывающую их поверхности.

Страж шёл медленно, неторопливо, ступая по выщербленным плитам среди полуразрушенных зданий. Местами стены ещё держались, гордо возвышаясь над пустыми улицами, но чаще они обрывались рваными силуэтами, будто кто-то вырвал куски из самой истории. Дань Хэн невольно отмечал про себя странную деталь — в этом мире не было ни единого признака растительности. Ни высохших ветвей, ни чёрных скелетов деревьев, ни даже цепких травинок, пробившихся сквозь трещины. Казалось, здесь всегда существовали только камень, песок и вода.

О том, что вода когда-то действительно была, говорили лишь жалкие останки фонтана. Его чаши обрушились, мозаика осыпалась, а статуи, вероятно когда-то венчавшие его, давно исчезли. И всё же сам фонтан стоял — как немой свидетель прошлого. Это казалось странным. Если вода существовала, почему не осталось даже намёка на жизнь? Почему здесь нет хотя бы мёртвых деревьев?

Драконорожденный шёл всё дальше, углубляясь в сердце руин — туда, где когда-то, вероятно, сходились дороги и судьбы этого мира. Туда, где возвышался дворец, некогда величественный, а теперь похожий на скелет великана, забытый среди песков. Именно там, среди разрушенных колонн и проваленных залов, Герта указала место, где должен был находиться «Перст пророка».

Зачем он ей, Дань Хэн даже не пытался размышлять. Это не его дело. Да и возможно ли ему вообще понять масштаб мысли гения? Герта могла преследовать сложные цели, а могла желать эту реликвию просто ради коллекции. Что-то вроде: «пусть будет». С неё станется.

Он сделал ещё несколько шагов. Обогнул очередную груду камня, когда-то бывшую стеной или башней и остановился. В нескольких шагах впереди стоял знакомый силуэт. Пусть на нём сейчас не было привычного камзола. Пусть волосы растрепались сильнее обычного, тёмные пряди спутались и местами слиплись от крови. Но Дань Хэн слишком хорошо знал человека, стоящего перед ним. Сердце на мгновение пропустило удар.

— Блейд. — Имя почти беззвучно сорвалось с его губ. Но ветер подхватил этот шёпот, словно намереваясь донести его до мечника, стоящего впереди. Дракон невольно закусил губу. Скрестить оружие с Блейдом. Снова ввязаться в смертельную схватку, исход которой давно известен: смерть не придёт ни к Охотнику, ни к нему. Только новая боль, новые раны и очередной виток бесконечного противостояния.
И всё же где-то глубоко внутри, почти погасший, теплился крошечный огонёк надежды. Тот самый, что Блейд сам зажёг на Лофу. Когда отказался его убивать. Пусть и сославшись на призрачный сценарий Элио.

- В вашем времени... - повторила Стелла вслед за Дань Фэном.
Остаётся лишь гадать, насколько тяжело ему дастся встреча с собственным прошлым, тем самым, от которого он так долго и так упорно пытался сбежать, ускользнуть, будто из захлопывающейся вокруг ловушки. Ей иногда казалось, что он буквально задыхается от воспоминаний - но не делится, что же происходит, что с ними не так, о чём они вообще. Иногда даже создавалось впечатление, будто он не считает её другом в той же степени, как она - его. Потрясающе, что даже спустя больше чем год Стелла по-прежнему не знает о нём почти ничего. Больше половины информации о Дань Хэне ей удалось получить вовсе не из его уст, а благодаря словоохотливости других людей. А кое-что и вовсе либо нашла сама, либо предположила от себя, вовсе не уверенная, насколько точно угадала.
- Звёздный Экспресс попал в аномалию - мы не могли совершить гиперпрыжок. Обычно такое случается, если поблизости находится планета, поражённая Стеллароном, и мы решили проверить, - Стелла рассказывает уже без шуточек, попыток поддеть, говорит со знанием дела. И правда, хотя она ещё и не такая специалистка в роли Безымянной, как ей бы хотелось быть, она уже кое-что поняла и в некоторых вещах вполне неплохо разбирается. - Сигнал, ведущий к аномалии, привёл сюда. Дань Хэн... он закрыл меня собой, когда произошла ваша подмена. Не знаю, подразумевался ли именно такой эффект, или это произошло, потому что он принадлежит к расе видьядхара и имеет силу Луна. Может быть, окажись на его месте я или Март - мы бы сошли с ума или умерли. Дань Хэн такой крутой, благородный, сильный, я так его люблю!
И это даже не обман, она безмерно обожает дракона, доверяет ему, полагается на него. Но всё это - платонически, как друга. Но веселиться на эту тему ей нравилось, и она обожала, когда Март подхватывала и выдавала что-нибудь вроде того, что они - замечательная пара, обручённая небесами. Лицо Дань Хэна, правда, выглядело так, будто он выпил прокисшего молока или проглотил лимон целиком. Она каждый раз надувалась и тянулась потискать за щёки или взъерошить волосы, чтобы хоть немного сбить эту недовольную мину - право же, не настолько она и ужасна. Стелла каждый день смотрела в зеркало по утрам, проверяя, насколько помятое у неё лицо, и достаточно ли удалось превратить волосы из гнезда некоего загадочного, но явно дикого существа в подобие нормальной причёски, и то, что она видела там, её более чем устраивало.
- Если бы ещё не был таким холодным и замкнутым иногда, будто он что-то скрывает, или его нечто тревожит... а, может, и то, и другое. Но наши взаимные чувства наверняка отогреют его, я уверена! - Стелла несёт всё подряд, не слишком задумываясь, хотя и не позволяет себе совсем уж свой обычный, легкомысленный и расхлябанный тон, который даже Март не всегда может оценить, мол, иногда стоит быть и посерьёзнее, они всё-таки уже не дети малые, да и ситуации располагают не все к этому.
Сейчас ей просто хотелось проверить, как Верховный Старейшина отреагирует на новость о том, что в будущем он влюблён. Холодный Дракон не производил впечатление кого-то, кто способен на такую пылкую и глубокую привязанность, ну, или они с Март не располагали к достаточной открытости в свою сторону. Обидно это вообще-то, они же стараются подбодрить и развеселить его как могут, помочь забыть хоть ненадолго о мрачном и тягостном прошлом. Разве они недостаточно очаровательные и милые? Или нужно просто больше времени? Отрешённое лицо, с которым Дань Хэн порой сидел за столом, или то, как он молча уединялся в стороне и рисовал... всегда немного наособицу, не на волне от общего праздника жизни. Старейшина же - тот и вовсе выглядел как тот, кто значение слова любовь искать со словарём будет, долго, а затем глубокомысленно уставится в пространство в длительной медитации, пытаясь постичь прочитанное.

— Я хочу пробудить его сознание.
  Как так вышло, что вся её жизнь внезапно стала зависеть от одного глупого и невыполнимого обещания? От единственной абсурдной фразы, брошенной самонадеянным мальчишкой, явно считающим, что он способен исцелить мир и заставить солнце подняться на западе. Впрочем... Разве у неё было теперь хоть что-то кроме этого глупого обещания и этого мальчишки? Ведь то, что было ей важнее всего, сберечь не удалось. Осталось лишь горестно сгребать в кучку осколки своих воспоминаний.
  Вэнь Цин как никто знала, что иногда лекарства просто не существует. Иногда пациента не спасти. Иногда даже самые высококлассные лекари могли лишь покачать головой. Она сама давно уже перешагнула тот край, до которого многие едва ли когда-нибудь могли подняться. Перешагнула и замерла, осознавая, что на этот раз действительно дальше идти некуда. И всё же, глупая надежда, как её ни гони, всё равно ошивалась рядом.
  В этом Вэнь Цин мало чем отличалась от безнадёжных больных. Она была готова хвататься за любую соломинку, которая ей бы попалась. Даже за несбыточную клятву. Раньше она точно знала, что вера в чудо — непозволительная роскошь для лекаря, который должен быть уверен в своих словах и делах. Всё сломал один взбалмошный мальчишка, которого вместе с его бестолковым братцем однажды притащил А-Нин. Её скромный А-Нин, который вопреки всему пошёл наперекор своему же ордену и здравому смыслу. Каким он тогда стал ей казаться сильным. И каким же в сущности наивным ребёнком...
  И ради этих двоих ей пришлось рискнуть. Своим положением, своей жизнью в конце концов. Потому что на этот риск пошёл её брат. И с этим ничего было не сделать. К тому же её долгом было помогать раненым. А эти двое перемолотых войной физически и душевно нуждались в помощи. В помощи А-Нина. В её помощи. И тогда она лишь чудом отвела карающую длань наказания. А уж последовавшая потом просьба... Такая же невозможная, такая же немыслимая, как её нынешняя надежда.
  Вэнь Цин знала, что значит согласиться сделать невозможное. То, что даже в книгах описывалось на уровне вымыслов, домыслов и догадок. То, что никому в голову не пришло бы делать, потому что вероятность успеха 5 из 10 это ничто. А Вэнь Цин уступила мольбам и совершила этот подвиг. Сделала то, что никто не то, что повторить, представить себе не мог. Потому что 5 из 10 это очень много. Тогда она подвесила на зыбких цепях надежды Вэй Усяня. Теперь он сделал это с ней, будто в отместку. И ей не оставалось ничего, кроме как надеяться на этого уже не мальчишку, но юношу, дерзнувшего ради справедливости пойти против всего мира, ради милосердия отбиваться от жаждущих безвинной крови чудовищ. Потому что даже сумевшая прикоснуться к золотому ядру и передать его от одного к другому, Вэнь Цин всё ещё не могла пробудить разум и исцелить душу.
  Она уже и не помнила, сколько часов, сколько дней и недель проводила в пещере, с болью глядя на тело брата, густо усеянное ограничивающими талисманами. Хотелось коснуться рукой, чтобы убедить себя, что это не мираж, не обман зрения. Нельзя, последствия могли быть непредсказуемы. Даже один потревоженный амулет мог уничтожить всё.
  А жизнь на горе шла своим чередом. Оставшиеся в живых Вэнь возводили дома, вспахивали маленькие грядки на бесплодных землях, вели беседы о том, что лучше посадить. Старались жить так, будто не их смерти желает весь мир заклинателей. Вэнь Цин не могла так. Её сердце будто было покрыто теми же сдерживающими печатями. Она всё ещё корила себя за то, что не успела спасти А-Нина. Это только её вина. И это её боль.
  И всё же она не имела права закрыться в себе. Она лекарь, единственный на этой горе. Она опора своей семьи. Ей нельзя предаваться унынию и нельзя выдавать свою тревогу. И она откладывала свои страхи в сторону. Потому что надо было отчитать бабушку, которой лучше бы посидеть, а не из последних сил готовить на всю их большую семью. Надо было выкопать А-Юаня, который был снова посажен в грядку и теперь радостно ожидал братишек и сестрёнок. Надо было отругать Вэй Усяня, который так и не понял, что с детьми так себя не ведут. Слишком много маленьких, но безмерно важных дел, которые мог бы сделать любой, но делала в итоге она.
  Вэнь Цин невольно строила параллели. Раньше она заботилась всецело только о брате. Учила его, защищала. Ругала, конечно. Особенно тогда, когда он подверг их жизнь невероятному риску. Но всегда была готова стоять между братом и любой опасностью. Один лишь раз не справилась, на этой трижды проклятой тропе Цюнци. А теперь у неё была её такая большая и такая маленькая семья. Такая же непутёвая, наивная и нуждающаяся в ней.
  Буря не могла не разразиться. Случилось то, чего Вэнь Цин боялась больше всего. Вместо того, чтобы суметь совершить невозможное, Вэй Усянь соскользнул с той лески, по которой пытался перейти через пропасть. И она упала вместе с ним. И теперь плоды пожинали разбегающиеся и совершенно беспомощные перед лютыми мертвецами люди.
  Вэнь Цин, вооруженная мечом, не могла одна справиться ни с этой чудовищной волной противников, ни с Вэнь Нином, который, не сдерживаемый более печатами, разрывал в клочья своих врагов. И было лишь вопросом времени, когда он переключит внимание на живых людей, которые в ужасе разбегались в стороны.
  — А-Нин! — с мольбой кричала целительница, в тщетной надежде докричаться до души своего брата.
  Облегчение пришло вместе с прозванным старейшиной Илина заклинателем, который к тому же прибыл не один. При взгляде на второго у Вэнь Цин мгновенно оборвалось сердце — одно дело Вэй Усянь, который сам по-своему привязан к Вэнь Нину. Но вот второй молодой господин Лань наверняка постарается уничтожить угрозу. С другой стороны лучшей помощи для спасения людей быть просто не могло.
  Стойко выдержав короткий расспрос о случившемся от Вэй Усяня, Вэнь Цин, наконец сумела окончательно взять себя в руки. Этого хватило, чтобы совместно с заклинателями отбить атаку прорвавшихся мертвецов и, к счастью, обойтись малой кровью при этом. Но Вэнь Нин...
  Вэнь Цин сумела догнать заклинателей, преследовавших её брата, как раз в тот момент, когда он лежал на земле, скованный заклятиями, издавая нечеловеческий вой. Сердце девушки окончательно не выдержало, и, даже не думая о том, что могло произойти с ней, с криками "А-Нин!" она бросилась к нему. Предостерегающий окрик Вэнь Цин слышала, будто во сне, с трудом заставив себя подчиниться ему.
  Безжалостная мелодия гуциня сковывала страдающего Вэнь Нина. И вместе с ним перекручивала и выжимала как тряпку душу Вэнь Цин, которая не могла видеть мучения брата, даже зная, что так должно быть.
  — Хань Гуан Цзюнь, прошу, проявите снисхождение! — Вэнь Цин даже не поняла, что это она умоляла Лань Ванцзи. Она уже с трудом даже себя осознавала. Когда вдруг...
  — Молодой... Господин...
  Мелодия смолкла. Вэнь Цин на несколько мгновений забыла, как дышать. А-Нин, её А-Нин очнулся! Он говорит! Он узнаёт людей вокруг. Не силах больше выносить этих мыслей, не в силах сдерживать слёз, Вэнь Цин бросилась к брату, боясь лишь, что это окажется сном, очень дурным сном.
  — А-Нин! Ты... Это я! Твоя сестра! — девушка путалась в том, что хотела сказать, и лишь цеплялась за брата, будто если она отпустит его, всё рассеется, как дым. И снова будут дни и ночи в пещере, без подвижек, без шансов. — А-Нин!

Драконорожденный медленно опустился на одно колено перед Байлу, стараясь двигаться плавно и спокойно, будто одним этим мог удержать мир от окончательного падения в бездну. Его ладони осторожно легли на дрожащие детские плечи, тёплые, хрупкие, слишком маленькие для того ужаса, что надвигался на них из темноты. Он улыбнулся ей мягко и ободряюще, так, как улыбаются перед бурей: не потому, что не страшно, а потому, что кто-то должен остаться сильным. Хотя внутри всё уже сковывал холод.

Вдоль позвоночника медленно прокатилась липкая волна страха, пробирающая до самого затылка. Воздух вокруг становился густым и вязким, словно пространство наполнялось невидимой кровью безумия Мары. Оно сочилось из теней, пропитывало каждый вдох, оседало на языке сладковато-горьким привкусом ликорисов. Этот аромат казался почти невыносимым приторным, болезненным, как запах цветов на могиле. Опасность ударила по нервам электрическим разрядом. Каждая мышца в теле дракона натянулась до предела, будто струны перед тем, как лопнуть. Инстинкты вопили, требовали бежать, скрыться, исчезнуть раньше, чем станет слишком поздно. Но он не сдвинулся с места. Лишь крепче сжал плечи Байлу, ощущая её дрожь под пальцами. Он уже знал о ком идет речь.

— Поздно. — Произнёс он негромко. Собственный голос показался ему чужим, слишком ровным, слишком спокойным для человека, смотрящего в лицо неизбежности. Но паника ничего бы не изменила. Она никогда ничего не меняла. Страж медленно поднялся на ноги и лёгким движением завёл юную Старейшину себе за спину, словно пытаясь укрыть её собственным телом от надвигающегося кошмара. На краткий миг он повернул голову к Байлу и едва заметно кивнул молчаливое обещание. Защитить. Не позволить ей встретить этот ужас в одиночку. Даже если цена уже предрешена.

Взгляд драконорожденного остановился на приближающейся фигуре мечницы. Цзинлю шла неспешно. Спокойно. Почти плавно. И именно эта неторопливость пугала сильнее всего. В её движениях не было ни ярости, ни сомнений лишь холодная, безупречная неизбежность клинка, который уже однажды опускался на врагов и никогда не знал поражения.

Бежать бессмысленно. Сражаться — тем более. Шансы одержать верх над Цзинлю были равны нулю. Всегда были. И дракон понимал это слишком хорошо. Он помнил силу её меча, помнил ледяную точность ударов, помнил, как само пространство замирало рядом с ней, будто опасаясь сделать лишний вдох. Драконорожденный медленно выдохнул, ощущая, как сердце тяжело бьётся где-то в горле и сделал единственное, что ещё мог. Остался стоять рядом с Блейдом между Цзинлю и Байлу.

Дракон чувствовал, как мечник балансирует на самой кромке, ещё шаг, ещё вдох, ещё вспышка чужой воли, и равновесие рухнет в бездну. В глубине карминовых глаз плескалась Мара: тёмная, жадная, нетерпеливая. Она уже тянулась наружу, скреблась изнутри, будто зверь под тонким льдом, и Дань Хэн почти видел, как дрожит натянутая нить самообладания Блейда.

От Цзинлю веяло холодом, неестественным, мёртвым. Воздух вокруг неё словно превращался в колючий иней; каждый вдох оседал в лёгких тяжёлой стужей, заставляя грудь болезненно сжиматься. Казалось, даже пространство рядом с ней замирало, подчиняясь её присутствию. И всё же страшнее этого холода было другое. Дань Хэн больше не понимал, кем они приходятся друг другу.

Последняя встреча Квинтета до сих пор жила в памяти слишком отчётливо, острые, как клинок, слова Цзинлю о расплате, которая однажды настигнет каждого из них. Тогда между ними ещё оставалось что-то от прежней связи: не дружба — её они утратили задолго до того, — но хотя бы память о былом товариществе, о сражениях плечом к плечу, о доверии, которое когда-то казалось нерушимым.

Теперь же от этого не осталось ничего. Сейчас они, вероятно, были врагами. И проверять это Дань Хэну совершенно не хотелось. Но, быть может, именно это было единственным верным решением. Перевести внимание Цзинлю с Байлу на себя. Заставить её смотреть только на него и Блейда, забыв о Старейшине хотя бы на несколько драгоценных минут.

Он прекрасно понимал, насколько ничтожны их шансы. Даже вдвоём с Блейдом они не смогут одолеть её, ни силы, ни мастерства не хватит, чтобы остановить мечницу, пережившую сотни битв и саму смерть. Однако победа сейчас была и не нужна. Им требовалось лишь время. Совсем немного, достаточно, чтобы Байлу успела скрыться.

— Прощание оказалось недолгим. — Всё так же спокойно произнёс страж, и в его голосе не дрогнуло ни раздражение, ни тревога, хотя воздух вокруг будто натянулся тонкой, почти звенящей струной. Он сделал шаг вперёд неторопливый, выверенный, и остановился рядом с Охотником, плечом к плечу, как становятся рядом не ради угрозы, а ради молчаливой поддержки. Возможно, именно этого Охотник ожидал меньше всего. Не слов. Не вмешательства. Не того, что кто-то добровольно разделит с ним опасность, нависшую над ними подобно тени занесённого клинка.

Но обстоятельства редко интересуются чужими ожиданиями. Ситуация уже давно перестала оставлять пространство для удобных решений. И если дело действительно дойдёт до схватки, вдвоём у них будет хотя бы призрачный шанс продержаться дольше. На несколько ударов сердца. На несколько движений меча. Иногда и этого достаточно.

Страж медленно скрестил руки на груди. Его взгляд остановился на мечнице неподвижной фигуре, в которой угадывалась сдержанная, почти ледяная сила. Плотная ткань повязки скрывала её глаза, и дракон неожиданно поймал себя на мысли, что сейчас особенно жалеет об этом. Взгляд способен сказать больше слов, а Цзинлю всегда относилась к тем, чьё молчание звучало опаснее любых угроз.

— Ты напугала её, Цзинлю — произнёс он наконец, негромко, но твёрдо. В этих словах не было упрёка лишь констатация, спокойная и тяжёлая, как падающий снег перед бурей. Дракон чуть склонил голову набок, не сводя с неё взгляда.

— Разве достойно пугать того, кто заведомо слабее тебя? — Тишина после этих слов показалась особенно глубокой. Даже ветер будто притих, не решаясь нарушить натянутое между ними напряжение.

Услышав от Алвы подтверждение собственных мыслей, Ричард все равно тяжело и удрученно вздохнул, насупившись. Мириться с таким положением вещей все еще не хотелось, они казались дикими и странными. Но потом Дикон опять вспомнил разговор со Штанцлером у того в кабинете и как кансилльер пытался заставить Окделла прийти к мысли, что отравить собственного эра — единственный верный вариант из всех возможных, и тошно становилось уже от этого, а не от мыслей, что эр Август так легко был готов избавиться от "сына своего близкого и дорогого друга".

А вот слова Алвы, в красках расписывающего, как он, немощный, лежа в постели созывал бы всех, кто мог в то время оказаться в столице, к себе, дабы произнести перед ними какие-нибудь высокопарные речи, против воли заставили Окделла улыбнуться. Слишком уж живо подобная абсолютно нереалистичная картина представала перед глазами! Дикон достаточно хорошо успел узнать своего эра за все время их совместного проживания, тренировок, выполнения различных поручений да и просто в целом — потому что надо знать своего противника! — чтобы понимать, насколько абсурдно это бы было. Скорее уж Алва действительно потратил бы это время более продуктивно, добиваясь признания всеми доступными ему методами. И вряд ли бы в таком случае стал бы щадить своего несостоявшегося отравителя, особенно, когда время Первого маршала было бы ограничено, а незаконченных дел оставалось еще много.

Дикон в очередной раз тяжело вздохнул, нехотя, но молчаливо признавая правоту эра. А вот от мыслей о том, что с ним мог бы сделать Хуан, случись с его дорогим соберано хоть что-нибудь, Окделл даже вздрогнул. Из всей прислуги Алвы этот разбойничьего вида кэналлиец до сих пор не внушал Ричарду доверия, вызывая скорее опасения и желание обходить его стороной и подальше. Но не всем своим слабостям стоит потакать, да...

— А разве эр Август не попытается сбежать, получив письмо? — с сомнением смотря на Алву. — Или он сначала захочет лично убедиться в вашей смерти? — Дикон уже совершенно ни в чем не был уверен, и, словно, чем больше пытался понять — тем больше ничего не понимал. — И почему ближе к ночи? — сомнение во взгляде сменилось удивлением — Алва уже успел что-то предпринять, даже не зная всего и не будучи уверенным в том, что именно выберет Ричард? На сколько же ходов вперед думал маршал даже не в военное время?

— Что вы сказали? — уже успевший погрузиться в мысли о том, как написать письмо, чтобы оно выглядело правдоподобно и не вызывало подозрений, Дикон растеряно посмотрел на Алву, услышав неожиданные подробности про дуэль отца. — Это была линия?

Хорошо, что ошарашенный этой новостью Ричард уже сидел. Плохо — что теперь он ничего не понимал еще больше. Резко захотелось пить, но, как назло, воды в стакане уже не было.

Надеяться на то, что Алва ошибается — было бы смешно и глупо, как и думать о том, что он сказал это только ради того, чтобы переманить Дикона на свою сторону. Эр мог сколько угодно язвить и сыпать колкостями острее и больнее любого холодного оружия, но не стал бы врать. Впрочем, Дикон допускал, что Ворон мог не договаривать или отмалчиваться, и причины этого — особенно теперь — тоже были очень даже понятны.

— Но... линия? — однако же в обращенном на маршала взгляде все равно теплилась крохотная надежда, что это не так. Дуэль отца — еще один краеугольный камень, о котором Ричард старался не думать, ведь в противном случае его мир мог рухнуть быстрее, чем карточный домик от дуновения ветра. Несоответствие поведения Алвы, за которым Дикон наблюдал больше года, тому, что Окделлу так старательно вбивали в голову с момента гибели отца. Не дуэль — убийство. Бесчестное и подлое. И что виновником всех бед, накрывших Надор после неудавшегося восстания, является Первый маршал, который провел войска Олларов через считавшиеся непроходимыми болота и устранившего зачинщика мятежа. И когда все остальные, бежавшие и склонившие головы, были помилованы, над Окделлами устроили показательную расправу.

Но линия уравнивала шансы. На линии даже отец с его травмированной ногой мог одолеть Алву! То, что у него не получилось, уже другой вопрос, но...

— А матушка?.. Она знала об этом? — голос казался глухим и далеким. Чужим. Но Дикон продолжал цепляться за еще тлеющую надежду, что вдовствующую герцогиню просто не известили о подобном. Иначе бы зачем она тогда считала маршала убийцей (если опустить, что смерть на дуэли все еще смерть. Но это был честный поединок, а не подлое убийство!) и прививала бы своим детям ненависть к нему, взращивая в них желание мести?